genius loci — связь человека с местом его обитания — загадочна, но очевидна

Или так: несомненна, но таинственна. П. Вайль. Гений места.

СТАМБУЛ — БРОДСКИЙ

 Каппадокия. Нигде.

Из Стамбула летишь в Анкару, где половину времени убиваешь на мавзолей Ататюрка, но не жалко, потому что после воспоминаешь. Помимо родных ощущений, поучительно и смешно: следуя заветам Ататюрковых секулярных преобразований, преемники так увлеклись истреблением исламских аллюзий, что мемориал получился фантазией на тему греческого храма.

            Дальше путь лежит в глубь Анатолии, которая всего лишь азиатская Турция. Но привыкнуть к этой книжной античности непросто. Звонишь в справочную, чтоб уточнить номер, барышня спрашивает: «Стамбул-Анатолия или Стамбул-Фракия?»

            Долго едешь на юго-восток по Галатии и Каппадокии, по непроглядным степям, где монотонность ландшафта каждые тридцать километров прерывается руинами караван-сараев, мимо огромного соляного озера, на берегу которого стоит сувенирный сарай, торгующий комками соли на память, — к плато Юргуп, к долине Гёреме.

             Здесь, в Каппадокии — одно из диковиннейших мест на свете. Горы из мягкого вулканического туфа обдувались ветрами и веками, превращаясь в то, что кажется фокусами Антонио Гауди, — в фигуры причудливых плав­ных очертаний, которые, за неимением леса, служили укрытием и жильем. Раньше сюда не приходили — здесь оказывались. Сюда несла центро­бежная сила империй. В этих пустых местах был наместником Цицерон, здесь Кир бился с Артаксерксом, Сулла с Митридатом, арабы с византий­цами, здесь проходили гоплиты и пелтасты Ксенофонта, который написал об этом походе «Анабазис» — великую книгу, простую и волнующую. Сюда поместил Бродский действие своего стихотворения о природе и истории, о природе истории — «Каппадокия».

Дерево шло только на двери. В этих скалах вырубали квартиры и целые мно­гоквартирные дома со времен хеттов. Но особенно здешнее жилищное стро­ительство процвело с приходом ранних христиан, и Каппадокия связана с именами отцов церкви — Василия Великого, Григория Нисского, Григо­рия Назианзина. Камень, как бы мягок он ни был, долговечнее других стро­ительных материалов: скальные и подземные дома, склады, церкви, города на тысячи обитателей — уцелели.

            Надивившись, пускаешься в обратный путь по Анатолии — через Ки­ликию, Ликаонию, Фригию, Лидию — к морю. Фантастический пятачок жилых скал остается позади, слева отдаленным фоном — высокий Таврий­ский хребет, впереди и вокруг — ровно. Только уж совсем на западе, в бли­зости моря, где среди хлопковых полей вьется чуждым здесь греческим ор­наментом полувысохший Меандр, появляются оливы, дубы, жидковатые сосны, персиковые сады, холмы.

         В каппадокийских степях вертикалей нет, но внезапно из ниоткуда воз­никают двухсот-, трехсоттысячные города — и уходят назад, как марево. Вдруг понимаешь, что страна сопоставима с гигантским соседом к северу, который теперь не такой уж гигант, а турецких 65 миллионов — это больше Британии, Италии, Франции. Некстати вспомнил, как в армии, в отдель­ном полку радиоразведки, подслушивал переговоры натовских баз, в том числе здесь, в Турции: в Измире, в Инджирлыке. Майор Кусков тычет в кар­ту: «Гнезда, понимаете, свили под самым носом, названия, понимаете, даже противные — Инжырлик!»

          Названия — небывалые. Оторопев, въезжаешь в город Нигде. Надо за­помнить: когда пошлют туда, не знаю куда, принести то, не знаю что, — ­это здесь.

          Ничего не понять: Нигде и стоит нигде. Безрадостный плоский пейзаж. Напоминая о том, что за ним море, с юга так все и нависает Тавр. Неказис­тые деревни, кладбища с обелисками, кощунственно напоминающими ма­некены в шляпных магазинах, придорожные мазанки с пышным именем «Бахчисарай» на кривой вывеске и неизменным кебабом из превосходной, как во всей стране, баранины. Редкие деревья вспыхивают, словно огоньки светофоров, которых нет в помине.

          За что тут сражались великие державы, зачем сюда приходили? За чем? За дынями? За тыквами? Десятки километров полей с полосатыми эллипсоидами и желтыми шарами, которые столетиями покрывают эту землю.  И глинобитные домики были точно такие, и, задумчиво расслабившись, не сразу замечаешь на крышах сателлитные тарелки и солнечные батареи (установка 150 долларов и полгода без забот). Ну да, сейчас приходят за дынями: Турция завалила Восток материей и кожей, а Запад – консервами и фруктами.

 

Волчки Аллаха. Живой ко­вер. Пестрые цветы экстаза.

Как и Нигде, из ничего выплывает Конья, древний Иконий, перекрес­ток завоеваний, а теперь — большой новый город, бурлящий вокруг изум­рудного купола мавзолея Мевланы, центра секты кружащихся дервишей. Увидеть их в действии нелегко, но может повезти.

Расчисленное рациональное радение, расписанное по секундам и па, ­завораживает. Под резкие звуки саза дервиши разворачиваются как буто­ны. Вращение начинается медленно, со скрещенными на груди руками, скорость нарастает, руки разводятся в стороны — правая ладонь раскрыта вверх, к Богу, левая повернута вниз, к людям, все через себя, для себя ни­чего — ноги переступают, как в балетном фуэте, фалды длинных разно­цветных кафтанов взметаются лепестками, образуя подрагивающие кру­ги, колпаки-пестики кажутся неподвижными, только мелькает в кружении отрешенное лицо с остановившимся взглядом.

 

Экстаза ждут, к нему готовятся, к нему готовы. Как к приливу вдохнове­ния — поэт, которого так охотно сравнивали с дервишем, с юродивым, чей смысл — быть бездумным проводником (ладонь вверх, ладонь вниз) боже­ственного глагола.

Нет ничего дальше от поэтической позиции Бродского. Поэт — храни­тель. Остается только то, что заметил художник: « … Полотно — стезя попасть туда, куда нельзя попасть иначе» «Ritratto di donna» — «Портрет женщины») .

… Она сама

состарится, сойдет с ума,

умрет от печени, под колесом, от пули.

Но там, где не нужны тела,

она останется какой была

тогда в Стамбуле.

Фиксация в вечности дается поэтическим заклинанием. То же относит­ся к историческим событиям и природным явлениям.

       В стихотворении «Каппадокия» наблюдающий за битвой орел, «паря в настоящем, невольно парит в грядущем и, естественно, в прошлом, в истории… ». Время сжимается, напоминая о байроновской метафоре: «История, со всеми ее огромными томами, состоит из одной лишь страницы…» У Бродского страницы истории исчезают вместе с человеком: « …Войска идут друг на друга, как за строкой строка захлопывающейся посредине книги … »

Только в присутствии человека обретает смысл природа: «Местность… из бурого захолустья преображается временно в гордый бесстрастный задник истории». Временно — потому что с исчезновением человека «мест­ность, подобно тупящемуся острию, теряет свою отчетливость, резкость».

 

«Все мы, так или иначе, находимся в зависимости от истории», — пишет Бродский. Но и история — от нас.

История жива словом. Носители слова обеспечивают истории вечность. «Это уносят с собой павшие на тот свет черты завоеванной Каппадокии». Так унес с собой Иосиф Бродский — Каппадокию, женщину со стамбульс­кого портрета, Стамбул: все то, чего коснулся взглядом и пером, о чем успел сказать.

Реклама

Об авторе Tiffani Leon

https://tiffanileon.wordpress.com/about
Запись опубликована в рубрике #genius loci с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s